Главная Социум Утопия как горизонт этического и условие политического

Утопия как горизонт этического и условие политического

123

Мария РАХМАНИНОВА

На сегодняшний день один из самых дискредитированных жанров литературного и философско-политического письма — жанр утопии. Ему предсказуемо не находится места в условиях характерного для большинства стран парадоксального синтеза неоколониального посткорпоративизма, с одной стороны, и консерватизма, с другой. Однако каждый из них дискредитирует утопию по-своему.

Так, консервативный дискурс исходит из того, что Золотой век уже достигнут в прошлом, и остаётся только его повторить. Фактически, он осуществляет отсылку к фактам (точнее, к знанию о неких фактах), к тому, что имманентно историческому прошлому. Именно поэтому, говоря о консервативной утопии, мы невольно используем оксюморон, ведь в основе неё лежит фантазия об имманентном — даже если оно трансцендентно нынешнему моменту. И в этом состоит основной парадокс консервативных утопий.

Неолиберализм, напротив, репрезентирует утопию как нечто бесполезное и излишнее: в самом деле, к ней невозможно подойти утилитарно, здесь и сейчас, её невозможно приспособить под текущие задачи, продиктованные социальной модой. Поэтому она объявляется ненужным вымыслом, не заслуживающим внимания. Это хорошо видно по насмешливому и скептическому восприятию утопии современниками.

Между тем, в рамках философии левого дискурса такое отношение расценивается как опрометчивое, поскольку не оставляет никакого аналитического инструментария на случай, если в государстве начнут появляться признаки антиутопии — как это было, скажем, в период сталинских репрессий, или в Чили эпохи Пиночета. Опыт политической истории показывает, что в основе любой политической системы — в том числе антиутопии — лежит изначально утопический проект. Поэтому не будет преувеличением сказать, что основная проблема распознания признаков антиутопии связана с тем, что она отрицает свою утопическую (и вообще политическую) ангажированность и вступает на путь риторики о своей мнимой «естественности». Р.Барт называет такую репрезентацию мифологической: миф возникает там, где история превращается в природу, — пишет он1.

Таким образом, риторика о мнимой аполитичности оказывается для каждой политической системы — в том числе, антиутопической, настолько же эффективной и привлекательной для общества, «уставшего от политики», насколько и опасной для него (в той мере, в какой это препятствует ему распознавать политическое в текущих процессах и — через это — иметь возможность сознательно вырабатывать пути взаимодействия с ним).

Схожую мысль высказывает Д.Грэбер в своих «Фрагментах анархистской антропологии»: «Государства обладают специфическим двойственным характером. Они одновременно представляют собой учредительно оформленные разновидности вымогательства и утопические проекты. Первое непосредственно отражает методы, которые испытывают на себе любые сообщества, сохраняющие какую-либо степень автономии; второе — это то, как они отражены в письменных источниках …. Мы склонны воспринимать самые грандиозные, даже параноидальные требования мировых правителей всерьёз, считая, что любые космологические проекты, которые они пытаются провести в жизнь, действительно соответствуют, хотя бы приблизительно, чему-то насущному»2. По этой причине Д.Грэбер убеждён, что на сегодняшний день задача состоит как в переосмыслении утопии как феномена, так и в повторном анализе государства как отношения«между утопической фантазией и неприглядной действительностью, включаю-щей в себя стратегии отступлений и уловок, хищнические элиты и приёмы регулирования и контроля»3.

Таким образом, левый дсикурс проблематизирует статус утопии и дискредитированность её как жанра агрессивной софистикой господствующих идеологий. Какие аргументы возможно привести в защиту утопии, с позиции левого теоретического дискурса?

Во-первых, вообще мыслить политическое становится возможным именно начиная с платоновской утопии, поскольку она задаёт горизонт политического (в том числе как условия этического). Именно поэтому Ж.Рансьер в XX веке констатирует связь между дискредитированностью утопий и — концом политики: как только политические силы размываются в сознании людей, как только прекращается сражение утопических проектов — с их концепциями будущего, субъекта, добра и зла, — человечество приходит не к преодолению политики как устаревшей формы исторического бытия, а, напротив, возвращается к дополитическому архаическому бытию, где две единственные фигуры противостояния — «я» и Другой: «я» — это некое произвольное «мы», а Другой —это тот, кто отличен от нас — опять-таки по произвольно взятым критериям. Опасность этого регресса к «дополитическому» состоит, с точки зрения Рансьера, в вероятности новых волн ксенофобии в самых разных её проявлениях, что уже сегодня можно наблюдать на примере подъёма правых движений, национализма, сексизма, расизма, и так далее.

Во-вторых, существует миф о разрушительной силе утопии как проекта, вышедшего из фантазии и потому — несовместимого с жизнью. Во «Фрагментах анархистской антропологии» Д.Грэбер возражает этому предрассудку, обращаясь к трагическому опыту сталинизма: «сталинисты и их последователи убивали не потому, что они были великими мечтателями (в действительности, сталинисты известны как раз своим скудным воображением), а потому, что они принимали свои мечты за научные факты. Такое заблуждение позволяло им чувствовать, что они имеют право навязывать свою точку зрения посредством машины насилия»4. Напротив, этому подходу Грэбер противопоставляет анархистскую утопию: анархисты «не зациклены ни на каком неизбежном ходе истории и считают, что никто не может добиваться свободы, создавая новые формы принуждения. Фактически, все формы системного насилия (кроме всего прочего) противостоят воображению как политическому принципу, и единственный способ начать думать об устранении систематического насилия — признать это». И далее он добавляет: И, конечно, можно было бы написать очень длинную книгу о зверствах, которые совершались на протяжении истории циниками и прочими пессимистами»5.

В-третьих,одно из предубеждений против утопии коренится в подозрении, что она неизбежно связана с контролем и властью. Этот взгляд берёт начало в древних работах по теории искусства государственного управления — в Греции, Персии и Китае. Однако это подозрение выглядит довольно беспочвенно, потому что далеко не все утопии имели в своей основе механистические структуры, отводящие человеку место шестерёнки или атома (вспомним хотя, как в тексте «Хлеб и воля» Кропоткин критикует Фурье за проект фаланстера6). Анархистская утопия всегда выступала с обратных позиций (хотя человек и субъектность в разных течениях анархизма и понимались по-разному).

В-четвёртых, утопия вполне может иметь конструктивный потенциал для активации фантазии общества о себе самом и своём будущем. Что это даёт?Прежде всего, возможность осознанного политического действия в истории. Роль фантазии для такого действия исследовали многие авторы: В.Райх, философы Франкфуртской школы, и другие. С одной стороны, осмысливая на новом этапе психоанализ и связывая фантазию с либидо, а с другой, обнаруживая связь между консервативной политикой, блокирующей и табуирующей либидо — и безвольностью (фактически речь идёт об антониме либидо как воли к жизни — о воле к смерти), конформизмом и некротической ориентацией, в конечном итоге обусловившими саму возможность катастрофических политических режимов 20 века.

Кроме тогоД.Грэбер также говорит о роли фантазии для строительства политического: «Мы говорим об убийстве мечты, навязывании механизма безнадёжности, разработанного для уничтожения любого альтернативного видения будущего. И в результате направления буквально всех усилий в одну политическую корзину, мы находимся в странном положении, своими глазами наблюдая разрушение капиталистической системы и одновременно принимая как должное, что другой мир невозможен»7.

Также важную мысль относительно значимости фантазии общества о самом себе высказывает Н.А.Бердяев: развитие общества возможно только от имманентного к трансцендентному. Только через это движение становится возможна история. Полагая перед собой горизонты для трансценденции, общество в состоянии преодолевать имманентность и выходить за пределы прозябания в природном — на уровень истории, на уровень человеческого. В этом преодолении Бердяев и видит смысл пути человечества. Поэтому утопия для него выступает своего рода маяком для осознанного поиска и осуществления человечеством своего исторического пути.

В-пятых, утопия может рассматриваться в качестве источника эмансипаторного преодоления отчуждения (как оно понимается в марксистской и неомарксистской традициях). Если исходить из тезиса о том, что наше мышление и воображение конституируются той экономической реальностью, в которую мы погружены и вовлечены, то можно заметить, что они зачастую фрагментированы и ориентированы на поддержание текущего порядка — в той мере, в какой он воспроизводится через людей. Даже теоретическое трансцендирование за пределы продиктованных идеологией форм представление о себе, мире и истории — это и есть эмансипация и преодоление отчуждения, потому что, хотя оно и позиционируется текущим политическим порядком как нечто естественное, в основе его лежит старый-добрый принцип «разделяй и властвуй». Поэтому сопротивление этому разобщению — во-первых, эмансипаторно.

В-шестых, утопия также может быть рассмотрена как путь реализации человеческого проекта: Так, например, К.Маркс полагал, что уникальное свойство человека — представлять себе нечто прежде, чем претворить в жизнь. В этом, по его мысли, состоит главное отличие архитектора от пчёл. Таким образом, смысл политического и исторического бытия многие авторы8 понимают именно как процессуальность, которая состоит из последовательно сменяющих друг друга размышления, моделирования и, наконец, создания.

Кроме того, не имея возможности в процессе принятия решения соотноситься с чем-либо, кроме распространённых в обществе представлений, человек становится фактически обречённым на конформизм, и через это неизбежно утрачивает свою экзистенциальную свободу, согласно Сартру, как раз и состоящую в принятии самостоятельного решения9. Утопия в данном случае выступает как ориентир для поступка. Человек, поступающий сообразно близкой ему утопии, поступает сообразно своему мировоззрению, а не случайным внешним факторам, а значит — последовательно выбирает и осуществляет себя, а не рассеивается за чередой противоречащих друг другу представлений, решений и действий. Хороший пример такого рассеивания — фашистские функционеры, которых правый мечтатель Эвола осуждает за карьеризм, ведь после свержения основных фашистских режимов они спокойно вернулись к обычной жизни, оставив свои прежние псевдоубеждения10.

Также характерно, что радикальный отказ от утопии делает возможным отвлечённое рассуждение о катастрофах XX века как о чём-то отчасти оригинальном и местами даже заслуживающем восхищения. Такой взгляд позволяет то в чём-то согласиться с Геббельсом, то найти довольно любопытными идеи Гиммлера, то занимательными — взгляды Муссолини, — не становясь при этом фашистами и даже не полагая возможным считаться таковыми. С точки зрения Ж.Рансьера, это и есть — упомянутая выше утрата политического. Поскольку в горизонте политического невозможно быть отчасти монархистом, отчасти анархистом, отчасти атеистом и отчасти — католиком. Такое смешение становится возможным лишь в игровом деконструирующем пространстве постмодернизма и в возврате к дополитическому хаосу. С точки зрения же политической философии, невозможно соотнестись лишь с некоторыми положениями нацизма, а с некоторыми — не соотнестись. В той мере, в какой нацизм — это (квази)утопический проект, его глашатаи, во-первых, не могут рассматриваться отдельно от его фундаментальных установок, а, во-вторых, от его внутренней этики — опять-таки, в той мере, в какой утопия представляет собой глобальный, преимущественно этический проект. Здесь уместно вспомнить стоиков, которые имели обыкновение сравнивать философию с яйцом, скорлупой которого является логика, белком — физика, а желтком—этика. Поэтому, с точки зрения самой внутренней логики философии, глобальный утопический проект может быть либо этически приемлемым, либо нет. В том числе потому, что всё в нём, что, лишь на первый взгляд кажется приемлемым, в основе своей обусловлено всем остальным, с чем уже не так-то легко согласиться даже неразборчивому читателю. Например, «экономическое чудо» периода гитлеровской Германии, как известно, было достигнуто ценой колоссальных займов, как бы уже предсодержащих в себе Вторую Мировую Войну, а также баснословной ценой неисчислимых жертв. Именно поэтому невозможно восторженно отделить его от гораздо «менее приятных» аспектов11.

Таким образом, утопия предстаёт перед нами, во-первых, как политический ориентир, позволяющий поддерживать режим политического как таковой (а значит, режим возможности социальной трансценденции и развития потенциала человечества), а, во-вторых, как этический ориентир для каждого отдельно человека, бытие которого, с одной стороны, политично, а, с другой, экзистенциально. В этом случае утопия представляет собой своего рода маяк, в каждой отдельно взятой жизненной ситуации позволяющий соотноситься именно с самим собой и со своим способом взаимодействия с миром, а не со случайными подходами, навязываемыми идеологией, либо бытовым консерватизмом и конформизмом.

1Барт Р. Мифологии. — М.:Академический Проект, 2008, с. 287-289.

2Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014, с.56.

3Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014, с.58.

4Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014, с.13.

5Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014, с.13.

6Кропоткин П.А. Хлеб и воля. — Спб: Своё издательство, 2013, с.176.

7Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014, с.119

8Например, К.Маркс, Г.Маркузе, Д.Грэбер.

9Сартр Ж-П.. Экзистенциализм — это гуманизм.http://scepsis.net/library/id_545/html, 23.02.17.

10Эвола Ю. Фашизм: критика справа. — М.: Опустошитель, 2015, с.92.

11Соловьёв С. Фашизм и мифы о нём. https://www.youtube.com/watch?v=gYSA3X2hDPg, 23.02.17.

Список источников:

  1. Барт Р. Мифологии. — М.:Академический Проект, 2008.
  2. Грэбер Д. Фрагменты Анархистской Антропологии. — М.: Радикальная Теория и Практика, 2014.
  3. Кропоткин П.А. Хлеб и воля. — Спб: Своё издательство, 2013.
  4. Сартр Ж-П.. Экзистенциализм — это гуманизм.http://scepsis.net/library/id_545/html.
  5. Эвола Ю. Фашизм: критика справа. — М.: Опустошитель, 2015.
  • Оформление: кадр из фильма «Забриски-пойнт» (Zabriskie Point). 1970. США. Реж. Микеланджело Антониони

Источник: akrateia.info